RONALD BILLIUS WEASLEY

рональд биллиус уизли

fc: firstname lastname

описание персонажа
————————————————————————

мальчик б/у.

ничего не происходит только тогда, когда ты мертв. правда ведь? жизнь дарит каждому разнообразие происшествий, яркие эмоции, вспышки воспоминаний, радость и горечь от прожитых дней, месяцев, лет. рональду двадцать четыре и он уже пресытился этим щедрым подарком судьбы — ему бы тишины, теплую постель, женщину любимую под боком да несколько часов сна без выстреливающих под веками вспышек зеленого света. но жизнь, сука, любит посмеяться — особенно над теми, кто однажды решил, что заслужил счастливый конец.
рон лежит поперек широкой кровати, раскинув длинные ноги, трет ладонями лицо (пальцы пахнут табаком, огневиски и дешевым мылом), щурится на сереющий за окном рассвет. в голове звенит, желудок подступает к горлу, на полу валяется вчерашняя рубашка — или позавчерашняя? — а на соседней подушке нет ни каштановых кудрей, ни пшеничных волос. только вмятина от его собственного локтя да чужая, забытая кем-то заколка.

— замечательно, ронни. просто блестяще.

он смеется хрипло, давится сухим кашлем и тянется к стакану на прикроватной тумбочке. вода давно закончилась. огневиски — тоже.

рональд в мыслях называет себя — мальчик б/у.

донашивая за фредом и джорджем длинные мантии, он никогда не жаловался матери на бедность. просто молча стоял в углу кухни, догрызая суховатый пряник, и смотрел, как снова и снова его на второй план двигали, оставляли на потом. билл — красавец, чарли — драконолог, перси — умница, близнецы — гордость (и головная боль) всего семейства. джинни — единственная девочка, мамина любимица. а рон? ронни, подвинься. ронни, уступи. ронни, не мешай. ронни, доешь, нечего добру пропадать.
он уступал.
всегда.
и ненавидел себя за это.
рону нравятся магглы, ему не нравится бедность. нравится отец, но совершенно не хочется быть похожим на него — вечно довольным, вечно улыбающимся, вечно находящим оправдания тому, что денег в доме хватает аккурат до следующего понедельника. рону хочется своего. собственной палочки (не той, что переломилась от одного неудачного удара), собственной мантии, собственной жизни, где он не младший брат близнецов, не очередной рыжий уизли, не мальчик на подхвате.
он хочет быть первым.
хотя бы однажды.
в багряном поезде, пахнущем угольным дымом и шоколадными лягушками, судьба подсовывает ему худого мальчишку в круглых очках. рон жует сладость, болтает ногами и протягивает веснушчатую ладонь.
— я рон уизли. а ты?
— гарри. гарри поттер.
— да ладно! тот самый?

и улыбается во весь рот, не подозревая, что только что собственноручно подписал себе приговор — быть вторым. всегда рядом, всегда за спиной, всегда готовым броситься под проклятие ради человека, которого весь мир будет любить чуть больше.
но рональд не жалеет.
гарри — его брат. не по крови, по выбору. единственный, кому он способен простить почти всё (даже то, чего никогда не простил бы самому себе).

уизел наш король.

рону нравится красный, огромные грифоны на знаменах и оглушительный рев гриффиндорского стола, когда шляпа отправляет его вслед за братьями. нравится квиддич, шоколадные пироги, теплые ладони матери, запах осеннего хогвартса и то, как гермиона грейнджер морщит нос, когда он в очередной раз говорит какую-нибудь несусветную глупость.

— у тебя в голове вообще есть что-нибудь, кроме еды, рональд?
— конечно. еще ты. к сожалению.

она возмущается, гарри давится тыквенным соком, рон довольно ухмыляется (уши предательски алеют) и прячет лицо за учебником, который даже не собирался открывать.
им было хорошо.
так невыносимо, преступно хорошо, что теперь воспоминания о школьных годах режут под ребрами острее любого заклинания.
они росли в войне, не замечая, как детство рассыпается сквозь пальцы. василиск, дементоры, турнир, орден, смерть — слова складывались в длинную, бесконечную цепочку, затягивающуюся вокруг горла. рон ревновал гарри к славе, гермиону — к каждому, кто оказывался достаточно умным, чтобы поддержать её разговоры, а самого себя ненавидел за то, что снова и снова оставался последним в списке героев.
и тут появилась лаванда.
лав-лав, с пшеничными волосами, звонким смехом и совершенно невыносимой привычкой целовать его на глазах у половины школы.
— бон-бон!
— ради мерлина, лаванда, не ори!
она хохочет, повисает на шее, оставляет на щеке влажный отпечаток поцелуя, а рон краснеет, кривится и украдкой смотрит через её плечо — туда, где гермиона демонстративно уткнулась носом в книгу.
дурак.
господи, каким же он был дураком.
лаванда любила его открыто, беззастенчиво, со всей той девичьей восторженностью, от которой хотелось одновременно сбежать и расправить плечи. а он использовал её любовь как доказательство собственной значимости. смотрите, уизел тоже кому-то нужен! у уизела тоже есть девушка! уизел наш король!
король, мать его.
в бумажной короне.
с сердцем, которое давно принадлежало другой.

последний в списке героев.

победа пахнет гарью, железом и горелой плотью. рональд знает — он стоял посреди разрушенного большого зала, прижимая к себе всхлипывающую джинни, и смотрел, как мать качает на руках мертвого сына.
фред не смеялся.
это было самым страшным.
не кровь, не неестественно вывернутая рука, не остекленевший взгляд — тишина. фред уизли, который никогда, ни единой чертовой минуты не умел молчать, лежал на холодном полу и не произносил ни слова.
— ну вставай, — рон присел рядом, неловко коснулся плеча брата. — фредди, хорош. мама сейчас с ума сойдет.
джордж смотрел на него пустыми глазами.

— рон.
— что?
— он умер.
— да вижу я!

вырвалось громко, зло, почти с ненавистью. рон вскочил, отступил на шаг, врезался спиной в кого-то из проходивших мимо и вдруг понял, что не может вдохнуть.
гарри поттер жив.
волан-де-морт мертв.
они выиграли войну.

они. по бе ди ли.

а фред проиграл.
какая же, сука, несправедливость.
потом будут похороны, бесконечные некрологи, речи о героизме, благодарности министерства и улыбающиеся лица незнакомцев. рону станут пожимать руку, хлопать по плечу, говорить, что он молодец, что его семья может гордиться, что фред погиб не напрасно.
рон будет улыбаться.
потому что если он хоть раз скажет вслух, что думает об их прекрасной победе, мать больше никогда не посмотрит на него прежними глазами.
— мы ведь победили, правда, гарри?
поттер молчит.
— ну так какого черта мне хочется кого-нибудь убить?
и гарри снова молчит, только кладет ладонь ему на плечо. рон ненавидит эту ладонь — теплую, живую, настоящую. ненавидит себя за то, что ненавидит.
он рад, что гарри выжил.
рад до боли, до слез, до желания схватить друга за воротник и встряхнуть, убедиться, что тот действительно здесь, дышит, моргает, улыбается своей дурацкой виноватой улыбкой.
просто фред тоже должен был.

горечь правды.

гермиона пахнет сиренью и пыльными книгами. рон знает этот запах лучше собственного — вдыхает жадно, зарываясь носом в каштановые кудри, обнимает её во сне, прижимает к широкой груди, словно боится, что кто-нибудь отнимет последнее, что осталось от его прежней жизни.
первое время они счастливы.
почти.
гермиона покупает новые занавески, раскладывает книги по полкам, строит планы, говорит о будущем, о работе, о детях (рон краснеет, давится чаем и спрашивает, не рановато ли она собралась обзаводиться целым выводком маленьких грейнджеров). они смеются, целуются на кухне, ругаются из-за разбросанных носков и мирятся в постели, сбивая простыни в тугие узлы.
а потом рон начинает пить.
сначала за фреда.
потом за победу.
потом просто так.
гермиона ждет его вечерами, сидит у окна с книгой, которую давно перестала читать, и вслушивается в каждый шорох за дверью. рон приходит под утро, пахнет табаком и огневиски, целует её в висок (промахивается, попадает куда-то в волосы) и раздражается, когда она отворачивается.

— ты опять пил?
— нет, герми, я всю ночь изучал древние руны. конечно, пил.
— рональд, я серьезно.
— а я, по-твоему, шучу?

она молчит, поджимает губы, смотрит на него своими большими карими глазами — и рон вдруг чувствует себя маленьким, глупым, совершенно никчемным мальчишкой, которого снова отчитывают за плохую оценку.
он злится.
кричит.
бьет кулаком по дверному косяку (потом неделю ноет разбитая костяшка).
— перестань смотреть на меня так, будто я какая-то чертова ошибка!
— я никогда так на тебя не смотрела.
— конечно! ты же у нас всегда права!
гермиона плачет тихо, почти беззвучно, и от этого становится еще хуже. рону хочется обнять её, попросить прощения, сказать, что он просто устал, что по ночам всё еще слышит крики, что иногда ему кажется — фред стоит за дверью, стоит только открыть.
но он молчит.
потому что уизли гордые.
потому что рональд не умеет говорить о боли, если нельзя спрятать её за неудачной шуткой.
гермиона уходит в дождливый четверг.
собирает вещи аккуратно, складывает рубашки, забирает книги, оставляет на кухне любимую кружку с отколотой ручкой. рон сидит на краю кровати, смотрит на её чемодан и чувствует, как внутри что-то медленно, с противным хрустом ломается.
— ты ведь даже не попросишь меня остаться?
— а ты останешься?
она молчит.
рон усмехается.
— ну вот и поговорили.
дверь закрывается тихо.
слишком тихо.
ему бы броситься следом, схватить за руку, прижать к себе, целовать мокрые от слез щеки, просить, умолять, обещать бросить пить, стать лучше, стать тем самым роном, которого она когда-то полюбила.
но он остается сидеть.
в комнате пахнет сиренью.
на тумбочке стоит недопитый стакан.

гермиона грейнджер ушла от рональда уизли.

не к другому.
не из-за измены.
просто однажды поняла, что нельзя бесконечно спасать человека, который упорно топит самого себя.
а рональд?
рональд снова оказался недостаточно хорош.
как всегда.

всевозможные волшебные вредилки.

джордж открывает лавку в девять. рон появляется в половине десятого, с опухшими веками, несвежей рубашкой и неизменным выражением лица человека, которого только что заставили съесть тарелку слизней.
— доброе утро, ваше величество. как спалось?
— отвратительно. заткнись.
— очаровательно. гермиона тебя бросила или ты наконец научился разговаривать с покупателями?
рон швыряет в брата коробку с обморочными орешками.
джордж уворачивается.
смеется.
и на секунду рону кажется, что сейчас из подсобки выскочит фред, подхватит шутку, начнет дразнить его, а потом они втроем будут хохотать так громко, что покупатели испуганно разбегутся по косому переулку.
но дверь подсобки остается закрытой.
джордж отворачивается первым.
рон молча поднимает коробку.
лавка пахнет карамелью, порохом и дешевой магической краской. здесь всё кричит, пищит, взрывается, смеется — будто бы кто-то специально придумал место, в котором невозможно услышать собственные мысли. рон продает школьникам навозные бомбы, объясняет взволнованным матерям принцип действия кровопролитных сладостей, ругается с поставщиками и умудряется очаровать даже самых недовольных покупателей.
он хороший продавец.
умный, быстрый, язвительный.
просто никто особенно не замечает.
вечером рон пересчитывает выручку, прячет несколько монет в карман и достает из нижнего ящика бутылку огневиски.
джордж смотрит долго.
— ронни, ты так скоро сдохнешь.
— ну хоть кто-то из нас будет пунктуальным.
тишина.
неправильная шутка.
слишком неправильная.
джордж бледнеет, отворачивается к витрине, а рон чувствует, как стыд поднимается от желудка к самому горлу.
— джордж, я не...
— иди домой, рон.
он уходит.
разумеется.
рональд вообще прекрасно умеет уходить именно тогда, когда нужно остаться.

лав-лав.

лаванда волосы плетет свои пшеничные в длинную косу, перекидывает через плечо, улыбается только губами-нитками и вяжет шелковый сиреневый платок вокруг исчерченной шрамами шеи. лаванде бы умереть, да бог милость не послал — оставил жизнь, рваное хриплое дыхание, полнолуния, выжигающие нутро, и долгие месяцы реабилитации, наполненные томительной, ноющей болью и тоской, что не перебивается ни настойками, ни долгими обрывочными снами.
рональд смотрит на неё и не узнает.
где та девчонка, которая звонко хохотала на весь гриффиндорский зал, висла у него на шее, целовала до покрасневших губ и называла бон-боном так громко, что хотелось провалиться под землю?
— чего уставился, уизли?

голос хриплый, надломленный.
рон вздрагивает.
— да вот думаю, когда ты успела стать такой стервой.
лаванда смеется.
коротко.
болезненно.
— когда меня чуть не сожрали, дорогой. ты разве не слышал?
он хочет провалиться под землю.
снова.
они встречаются случайно — или рон слишком часто оказывается возле её дома, слишком хорошо знает, где она бывает по вечерам, слишком настойчиво убеждает самого себя, что просто проходил мимо.
лаванда не верит.
и правильно делает.
она стала оборотнем, носит на шее шрамы, как чужое клеймо, и ненавидит жалость с той же страстью, с какой когда-то любила розовые сердечки и глупые любовные записки. рон не жалеет её. вернее, жалеет, конечно, до боли в груди, до желания собственными руками разорвать фенрира сивого на куски, но достаточно умен, чтобы никогда не произнести этого вслух.
он помнит люпина.
помнит его усталые глаза, старые мантии и то, как тот старательно прятал собственную болезнь от чужих взглядов.
лаванда не прячет.
она бросает вызов.
злится.
огрызается.
порой смотрит на рона так, словно хочет вцепиться зубами в горло (и он, идиот, иногда думает, что совершенно не возражал бы).
— ты пьян.
— а ты наблюдательная.
— от тебя воняет.
— спасибо, лав. всегда знал, что ты умеешь делать комплименты.
она закатывает глаза, отворачивается, а рон ловит её за запястье — осторожно, почти робко, словно боится сломать тонкие кости под бледной кожей.
— эй.
— что?
— иди сюда.
— зачем?
он не отвечает.
просто притягивает ближе, утыкается носом в светлые волосы, вдыхает запах дорогого шампуня и чего-то горьковатого, лекарственного, целует висок.
лаванда замирает. а потом вдруг обнимает его так крепко, что становится больно.
рон терпит.
он вообще многое готов терпеть, если она позволит ему остаться.

неправильный выбор, снова.

рональду кажется, что он нашел свой оазис, когда они молчат, прижимаясь друг к другу плечами. она — в красивом струящемся платье цвета жидкого серебра. он — наконец-то в дорогом костюме (как жаль, что утром его придется вернуть в магазин), подобранном по широкоплечей фигуре.
когда-то юные, влюбленные гриффиндорцы — сегодня они разбитые, уставшие от столь короткой, но болезненной жизни молодые люди, несущие на своих плечах тяжелый груз воспоминаний, утрат и ответственности, наступающей на пятки каждый раз, когда кажется, что вот сейчас можно на секунду выдохнуть и расслабить каменные спины.
лаванда поправляет платок.
рон перехватывает её пальцы.
— перестань.
— что?
— прятаться.
она смотрит на него долго, с каким-то странным, почти болезненным выражением.
— тебе легко говорить. у тебя хотя бы лицо целое.
— зато характер отвратительный.
— это точно.
он улыбается.
она тоже.
и на несколько коротких секунд им кажется, что они снова школьники, что впереди бесконечное лето, что никто не умер, никто не ушел, никто не просыпается по ночам от собственного крика.
а потом лаванда отводит глаза.
— ты ведь всё еще любишь её?
гермиона.
имя повисает между ними тяжелым, невысказанным проклятием. рональд сжимает челюсти.
— не начинай.
— я просто спросила.
— нет, ты снова пытаешься устроить скандал.
— потому что ты каждый раз смотришь на меня так, будто ищешь в моем лице кого-то другого!
он резко встает. стул с противным скрежетом отъезжает назад.
— да какого черта тебе от меня надо, лаванда?!
она вздрагивает. рон замечает. и ненавидит себя.
лаванда медленно поднимается, поправляет серебристое платье, разглаживает невидимые складки на ткани (пальцы дрожат, но она упрямо прячет их в кулаки).
— ничего, рональд. совершенно ничего.
он хочет остановить.
не может.
она уходит, оставляя за собой тонкий шлейф духов, а рон стоит посреди комнаты, сжимает кулаки и чувствует, как внутри разрастается знакомая, тошнотворная пустота.
снова.
всегда снова.
гермиона ушла, потому что устала его спасать.
лаванда уходит, потому что он боится признаться, насколько сильно нуждается в ней.
а рональд уизли так и остался мальчиком б/у — с чужими вещами, чужими победами и совершенно собственной, никому не нужной болью.
он напивается в ту ночь до беспамятства.
а утром приходит к лаванде с разбитой губой, помятым букетом и совершенно идиотским выражением лица.
— лав.
она открывает дверь.
смотрит.
молчит.
— я придурок.
— знаю.
— полный.
— несомненно.
рон мнется, чешет затылок, протягивает цветы.
— я не знаю, как это делается.
— что именно?
— ну... всё это. отношения. любовь. черт, лаванда, не заставляй меня произносить это вслух.
она смотрит на него своими усталыми глазами.
— а ты попробуй, рон.
он сглатывает. слова застревают где-то под ребрами, царапают горло, обжигают язык.
— я боюсь тебя потерять.
тишина.
лаванда медленно закрывает глаза.
рон делает шаг ближе, осторожно касается её щеки, проводит большим пальцем по тонкому шраму возле подбородка.
— и меня бесит, что я ничего не могу с этим сделать.
она целует его первой.
зло.
жадно.
почти до крови.
рон отвечает так, словно тонет и наконец-то нашел за что ухватиться.
они не обещают друг другу вечности, не говорят о счастливом будущем. не строят планов. просто стоят посреди узкого коридора, цепляясь друг за друга пальцами, губами, сбившимся дыханием, и пытаются хотя бы на несколько минут забыть, что мир за дверью всё еще существует.

уизел наш король.

рональду двадцать четыре, а в душе давно за пятьдесят. он всё еще боится пауков, любит квиддич, обожает сладости, ненавидит, когда его называют ронни (кроме мамы, конечно), и способен съесть за один присест столько, что джордж всерьез предлагает выставлять его в лавке вместо очередной волшебной диковинки.
он вспыльчивый, ревнивый, грубоватый, до невозможности упрямый.
умеет любить.
не умеет беречь.
может сорваться среди ночи, если гарри понадобится помощь, отдать последние деньги джинни, молча просидеть рядом с джорджем до рассвета, когда тот снова вспоминает фреда.
и всё равно считает себя никчемным.
иногда рональд смотрит на собственное отражение — рыжие волосы, водянисто-голубые глаза, веснушки, широкие плечи, усталое лицо — и не узнает мальчишку, который когда-то мечтал стать героем.
героем он стал.
счастливым — нет.
лаванда иногда остается у него на ночь. сворачивается под одеялом, прячет холодные ступни между его ногами, ворчит, когда он курит у открытого окна, и сердится, если от него снова пахнет алкоголем.
— рон, ты невыносим.
— а ты прекрасна, когда злишься.
— заткнись.
— сама заткнись.
она смеется. тихо, хрипло, с надрывом. рон оборачивается, смотрит на неё и вдруг чувствует, как под ребрами разливается что-то теплое, почти забытое.
не счастье.
пока нет.
скорее надежда.
маленькая, жалкая, совершенно неуместная надежда на то, что однажды они научатся жить без войны внутри.
он гасит сигарету, забирается под одеяло, притягивает лаванду к себе и целует в макушку.
— бон-бон, — шепчет она сонно.
рон закатывает глаза.
— мерлин, женщина, тебе двадцать четыре года. повзрослей уже.
— люблю тебя, идиот.
он замирает.
считает удары собственного сердца.
один.
два.
три.
— спи, лав.
и прижимает её крепче.
потому что сказать в ответ страшно.
потому что всё хорошее в его жизни рано или поздно заканчивается.
потому что рональд уизли всё еще не умеет быть счастливым.
но, может быть, когда-нибудь научится.
уизел наш король.
только корона у него давно съехала набок.

дополнительно
————————————————————————

текста и так много, зачем вам еще)

—————— • ——————

Подпись автора

персональная агрессия и психоз обещают множество проблем в твоем существовании